Работаем круглосуточно. На ночных сменах горят костры, поют-заливаются шальные соловьи. Два часа темноты, светлое высокое северное небо. Душа моя полна радости, даже руках у меня веселье. Я ухожу на дальний край поляны, забираюсь в спальный мешок. Три звезды и комар — моя компания. Белка сбежит с дерева, ежик приостановится в любопытстве — что это здесь положили?

И словно лампочки, горят, горят в траве зеленые светляки.

Зато уж и день получается длинный-предлинный и весь мой-мой, от зари до зари, не то, что в Москве, среди сонных бумаг Управления. Одна стена за окном чего стоит! (Чур, без обиды, да, Марина?)

И все же нельзя сказать, чтобы я сразу освоилась и прониклась тонкостями бурового священнодействия. Ни-ни. Люди, грохот. Я ведь ужасно стеснительная, хотя у Вас, наверное, уже и не поверите. Пришлось обвыкаться, сидеть на ящиках с керном, наблюдать, угадывать последовательность буровых свинчиваний-развинчиваний, пока все они не уложились вполне в моем сознании.

— Что, девочка, освоила технику бурения? — мигнул мне один из рабочих, едва я, наконец, разобралась, что к чему.

Я вообще боюсь их всех, насмешливых и дерзких, говорю, отвечаю ровным голосом, а в душе прячусь за последний кустик. А тут… есть тут один мастер. Загорелый, складный, зеленоглазый, как лесной бог. Я сама не своя, я как на горячих углях. Пошла было по колее, напевая вальс, оглянулась — смотрит и как!

Шла я себе, шла и встретила просеку. Слетел глухарь, заквохтала другая птица, я вышла на светлую чистую поляну. Трава некошеная, душная, пряная. Легла навзничь, смотрела в небо и словно взлетела, слилась с окружением. Ни с чем не сравнится…

Потом вернулась в грохот станка.

Мой тихий дом встречает меня, как награда.