Сестра Алоиза умолкла. Людка лежала тихо, неподвижно, напряженно всматриваясь в бледное лицо монахини, обрамленное черным велоном. Сестра Алоиза подвинулась, взяла в свои руки маленькую горящую ручонку больной.

— Я говорю тебе об этом потому, что и ты можешь сейчас ступить на свою маленькую дорогу на небо. Слушаешь ли ты меня, дитя?

— Слушаю…

За окном, в морозной синеве зажигаются стекляшки звезд. Из угла спальни, где чернеет силуэт монахини, склонившейся над кроватью, ползет ласковый шепот:

— Думала ли ты когда-нибудь о том, как счастлив тот, кто попадает с земли прямо в объятия Иисуса?

Людка утвердительно кивнула головой.

Голос монахини зазвучал еще тише и ласковее:

— А никогда не завидовала ты детям, которых господь бог призвал к себе, дал им крылышки и научил летать?

— Завидовала…

— Ну вот видишь… — Монахиня погладила девочку по остриженной головке. — Если ты умрешь, то и тебя господь бог возьмет к себе, сделает своим ангелом… Что же ты плачешь?

Людка повернула голову и сказала каким-то чужим от охватившего ее волнения голосом:

— А это больно?

— Что?

— Когда умирают…

Сестра Алоиза оживилась, даже слегка зарделась:

— Ну поглядите, что за рева! Плачет… Такая мужественная девочка, маленький "рыцарь господа Христа", и вдруг — плакса. Чего же ты боишься, дитя мое? Стать ангелочком своего бога? Быть под опекой святой девы Марии? О милая! Да ты должна утешаться и радоваться тому, что бог выбрал именно тебя, что он предназначил тебе смерть, дабы ты на веки веков была счастлива! Подумай только о бедных негритёнках. Эти маленькие язычники будут завидовать твоему счастью, — они никогда не удостоятся милости созерцать в небе матерь божию, которая так любит всех детишек. Ну так что же, будешь ты еще плакать?