Из носа, ушей, рта Ерошки непрерывными тонкими струйками текла кровь, смешиваясь с пылью, подбиралась к льняным его кудрям. Несколько артельщиков, выйдя из оцепенения, навалились на плиту, пытаясь сдвинуть ее с груди раздавленного, но плита словно приросла навек.

Ерошка приоткрыл мутные, невидящие глаза, прошептал побелевшими губами:

– Сестрице… Федоске… – и умолк. Видно, остаток сил растратил на эти слова.

Все, кто стоял в кругу, стянули шапки с голов.

Подбежал высокий, с бородой-лопатой надсмотрщик, сжимая кнут, закричал:

– Что собрались, прочь по местам!

И тогда в тишине хриплый голос произнес с отчаянием:

– Рази ж то жизнь, кияне?

Его поддержал другой, недоуменный:

– В смерти кнутом грозят?!

Но, отметая их, взвился злой, резкий:

– За кус хлеба потом исходим!

И уже переплелось как вопль:

– На нас же псами цепными бросаются!

– Натерпелись!

Эти выкрики будто слили мгновенно в живой вал обездоленных людей. Десятки рук потянулись к кирпичам, кольям, и надсмотрщик в страхе попятился, побежал. А яростный вал уже надвигался на Вокшу, и до него явственно долетело:

– Переломить хребтину Хромому Волку!

Откуда-то вынырнул бледный постельничий Вокши – Свидин, колыхая тучным животом, бесстрашно пошел с мечом на толпу:

– Назад, поганцы!

Вокша, озверело сверкнув глазами, крикнул властно:

– Чудин! Вои!

Отстегивая на ходу секиры, звеня щитами, ринулись на простой люд воеводские дружинники, мечами били плашмя по головам, кололи, разгоняли непокорных.

– Руби! – неистово кричал Вокша. Налитые кровью глаза его обжигали яростным гневом. – Руби!

Он умолк, тяжело переводя дыхание. Сильно прихрамывая, пошел с площади к своему двору.

Свидин катился рядом, едва поспевая.

– Должник! – бросил ему, как кость, Вокша. – Что попросишь – сполню.