– Ни одного, трясовица скрути, не купили!

Поглядел на гостя и, обомлев, поклонился до пола:

– Боярин!

– Да вот зашел отдохнуть, – нахмурился Вокша, недовольный тем, что узнан, – бывайте здоровы.

Когда дверь за ним захлопнулась, мать ужаснулась:

– А я-то, дура старая, отруби совала!

Демид, раздеваясь, хмуро возразил:

– А чо ж делать, коли другого нет!

И зло добавил:

– Хромой Волк спроста не зайдет! Сегодня добрую тризну у собора справил… Снова рыщет…

Мать испуганно поглядела на Олену, подойдя к ней, с тревогой прижала ее голову к груди:

– Что-то, доня, на сердце у меня неспокойно…

Олена заластилась, потерлась щекой о руку матери, успокоила:

– Нет, мамо, он добрый… Был бы злой, разве с нами так просто разговаривал? А что, батя, у собора свершилось?

Вокша, спускаясь с горы, думал: «Вот и еще одна песнопевица».

Давно вынашивал мысль держать при дворе хоровод, показывать на удивление заморским гостям своих плясунов, музыкантов.

В созданной им и князем певческой школе уже пели по записям-крюкам.

Кое-кто нос воротил – все жить бы хотел по старинке.

Чернели в стороне Гончары и Кожемяки

«Возьму в хоровод», – решил Вокша и ускорил шаг.

В тот вечер Олена была задумчивее обычного. Когда прибежал к ней Григорий, с которым дружила, и начал рассказывать о появлении в училищной избе Вокши, об избиении люда на Софийской площади, Олена неожиданно заступилась за Вокшу:

– Может, не хотел он, чтоб так получилось, а сам – справедливый.

Григорий зло усмехнулся:

– Где ж то видано, чтобы волк справедливым был?

Впервые расстались они, недовольные друг другом.

ЮНОСТЬ

Самым любимым местом Олены была Девичья гора, утесом нависшая над Днепром. Сюда приходила она посумерничать, помечтать, здесь, возле пугливых осин, долгие часы перешептывалась с Григорием.