"Если вспомнить мое хождение по стихам, - записывает Гинзбург в дневнике, - то я пытался с помощью своих переводов сказать, чем я жил, что думал о жизни, чего хотел от нее. Выражал я через них и радость молодости, и грубое наслаждение плотью, напор и лихость, жившие во мне, тогда молодом". Но более всего хотелось "показать крутые и сильные характеры - в веселье и гневе, в отчаянии или в яростном негодовании, в неистовом отрицании зла и в потребности прощать, любить, делать добро...".

Это правда, именно так он и переводил - смеясь и гневаясь, отчаявшись и сострадая.

Хорошо, что автор вспомнил добрым словом Г. Шенгели и целую плеяду прекрасных русских и советских переводчиков, порою почти забытых нами.

Люди вообще склонны забывать. Художник живет памятью и напоминанием. Эстрадные наивные мифы юности, мелодия "Донны Клары" и "Синенького, скромного платочка" Петербургского, Франческа Гааль ("Петер", "Маленькая мама", "Катерина"), вновь возникшая на экранах и в моем послевоенном детстве,- все это не сентиментальные воспоминания, а кровная часть прожитого мира, в котором многое сцеплено и значимо. Гинзбург прослеживает эти судьбы до их грустного финала не для снижения или пересмотра темы, а для нового утверждения правды того собственного состояния, взгляда, без которых не было бы его, сегодняшнего.

Написал "не было бы сегодняшнего" и не стал исправлять. Гинзбург умер, едва поставив точку в конце своей рукописи. Его последняя книга - итог творческой жизни, внезапно оборвавшейся на новом высоком взлете.

В который раз поэтическое оказалось пророческим: "Разбилось лишь сердце мое..."

ЕВГЕНИЙ СИДОРОВ

Из книги "Цена пепла"

ПОПЫТКА К БЕГСТВУ

У них была власть, которая казалась незыблемой, и незыблемыми казались дома, здания министерств и канцелярий, незыблемыми были и концентрационные лагеря, окруженные колючей проволокой: на вышках стояли часовые, а при попытке к бегству заключенных расстреливали.