Иными словами, своей "внешностью" Чутура выдалась ровно настолько, чтобы как можно больше походить на все тридцать степных деревень: чтобы любая из них могла быть Чутурой, а Чутура - любой из них.

Таким образом, делая упор не столько на внешнем описании Чутуры, сколько на изображении "того огромного, необъятного мира, имя которому Сорокская степь", автор тем самым как бы раздвигает место действия в романе, распространяя его на всю степь, где наиболее ощутимы сквозные ветры истории.

Такая переакцентировка способствовала лучшему взаимодействию в произведении единичного и общего, малого (например, Чутуры) и большого (Сорокской степи), а следовательно, и созданию емких обобщенных образов.

Чутура в романе - образ собирательный, наделенный многими человеческими свойствами: она нередко "печалилась о чужой судьбе" и временами "становилась жестокой и мстительной"; она иной раз "скулила, как нищая" и "выглядела... разбогатевшей" в дни воссоединения с Советской Родиной; она чувствовала "лютую ненависть к фашистам" и с тревогой подсчитывала, "сколько поставки сдала"; она за годы засухи стала "...хмурой, усталой, отупевшей" и при первых же колхозных сдвигах - "успокоенной" и "веселой".

Трудно перечислить все характеристики, которые автор - то с улыбкой и иронией, то с сочувствием и укором - адресует Чутуре. Она и охает, и удивляется, и переглядывается, и посмеивается, и радуется, и стонет, и придуривается, и хитрит, и сплетничает, и ссорится, и издевается, и хвалит, и тревожится, и веселится, и не дает спуску, и чешет затылки, и следит краешком глаза... - словом, если внешностью Чутура не выдалась, то уж норова и разумения ей не занимать!