Нодье не приемлет послереволюционной действительности с того момента, как убеждается, что революция, которая должна была, по его мнению, вернуть человечество к счастливому «естественному» состоянию на основе социального договора народа с законодателем, не оправдала его утопических надежд. И это неприятие становится все глубже по мере того, как крупная буржуазия, вышедшая победительницей из революции 1789–1794 годов, отказывается от тех демократических завоеваний, которые были достигнуты народными массами в годы революции. Отсюда антипатия Нодье к термидорианскому правительству, отсюда его пылкая ненависть к Наполеону Бонапарту, являющемуся для него олицетворением самого страшного предательства революции — отказа от республиканской формы правления. Этой ненавистью к Наполеону, как к узурпатору завоеваний революции, объясняется и непонятная на первый взгляд первоначальная позиция Нодье по отношению к Реставрации. Страх перед растущей силой буржуазии, которая отвратительна Нодье своим практицизмом, своим опошлением великих лозунгов революции, мешает ему увидеть социальную опасность восстановления Бурбонов. Нодье был воспитан на ненависти к старорежимной монархии, но господство «денежной аристократии» представляется ему еще большим злом, нежели господство дворянства. Вот почему на первых порах он видит в реставрации Бурбонов как бы паллиатив против растущего влияния буржуазии и временно принимает ее.

В этой связи следует коснуться образов аристократов в романах Нодье 20-х годов «Адель» и «Тереза Обер». Не в пример аристократу, действующему в «Изгнанниках», который изображался писателем как безвинная «жертва истории», герои этих романов — бывшие вандейцы, то есть участники контрреволюционного роялистского заговора; и Нодье относится к ним с нескрываемым сочувствием. Здесь сказывается, конечно, прежде всего абстрактный характер гуманизма Нодье, неоднократно декларировавшего сочувствие «человеку вообще» и видевшего свой долг в том, чтобы «всегда быть на стороне побежденных».