Добрый мастер акварели, окажись он здесь, изобразил бы сейчас старика Ашурали на серо-зеленом фоне стены у родника легкими, плавными мазками, выделив ярко-желтой краской лоб, нос, скулы и мочки ушей, вдохнув в них щедрость солнца, коричневой с желтым нарисовал бы его усы и округлую бороду, темно-синей — бешмет с расстегнутым воротом, наметив узлы-пуговицы, а папаху обязательно сделал бы, как есть, лохматой и абсолютно черной; глаза спрятал под брови, чтоб они смотрели задумчиво. И получился бы современный портрет.

— Это ты внушил Дингир-Дангарчу, чтоб он завещал похоронить его здесь? — продолжал сын.

— Не говорил! Не говорил! Я скажу это, когда буду сам умирать, скажу, чтоб меня похоронили тоже здесь, именно здесь, рядом с предками моими. — Старик указал палкой в сторону кладбища. — Где лежат мой отец, мой дед, мой прадед. Это вы, неблагодарные потомки, можете ничего не завещать, пусть хоронят где попало и как попало…

— Ты не подумал о том, что ты не один, что ты ответствен за многое, потому что тебя слушаются люди…

— Я горжусь тем, что люди внимают мне!

— А почему они это делают?

— Я прожил честную жизнь и ни у кого куска хлеба не отнимал, потому-то они и уважают меня.

— Нет, ты ошибаешься, отец, тебя не уважают, тебя боятся ослушаться.

— Откуда ты набрался такой наглости? — Лицо старика обрело цвет чахлой травы.

— От удара твоего!

Старик осекся и, сдерживая себя, на этот раз тихо, примирительно проговорил:

— Кровь опять просочилась, смой!

Но от этой минутной мягкости гнев вспыхнул с новой силой. Старик судорожно вскочил и, не желая больше оставаться наедине с сыном, заторопился — подальше от греха.