Обхватив голову руками, зарывшись лицом в навоз, Веня распластался на куче. Плечи его тряслись.
— Веня!
Он повернулся, сел, испуганно вскинул голову.
— У тебя что-то случилось?
Веня помотал головой, провел рукой под носом, по щекам. Глаза его в опушке густых ресниц смотрели на нас с досадой. От нашего радостного, даже праздничного настроения ничего не осталось. Мы забыли о нем. Негритянские губы Вени пошевелились и сложились в привычные слова:
— Я больше не могу. Хоть стреляйся!
Это уже было непривычным, а голос Вени, тихий, далекий, звучал решительно от отчаяния. Эдька рухнул перед ним на колени. Два длинных, растопыренных пальца застыли у самых глаз Вени.
— Идиот! Видишь, сколько осталось? Всего два месяца! И мы будем дома! Страстная площадь… Москва-река… Большой театр… Колонный зал… Историческая библиотека… Третьяковка… Консерватория… Парк культуры… Воробьевы горы… Девушки! Веня! Голубушка! Потерпи!
Пока он фонтанировал, я отряхивал крошки навоза с рукава Вени, а Саша сказал ему неожиданно и, как нам показалось, беспощадно:
— Белоручка! Противно смотреть и слушать. От меня этого никакой Примак не дождется. Дудки! Я люблю жить!
Он прилег на траву и жевал соломинку. Веня потупился.
— Да я так… сморозил…
А Эдька вздохнул:
— Ах, Веня, Веня! Зачем ты взял себе этого косматого коня?
— Я боюсь пушки, — тихо признался Веня.