-- Не проспим, не проспим, Никита, ты, ты... на кровать ляжешь? Я же знаю, знаю -- ты любишь мягкое. Ты устал, устал... На кровати, хорошо?

И он зачем-то повернулся, согнул свою длинную шею, высунулся за окно и поглядел по сторонам.

А возле печи, в темноте, там, где должен был спать Никита,-- за перегородкой, за занавеской -- послышалось вдруг кряхтенье, потом стали грабать рукой по занавеске, откидывая ее, и показался старик. Он ни на кого не смотрел -- смотрел перед собой, шел, редко и мелко переставляя ноги, вытянув руку, другой рукой еще придерживаясь за косяк. Был он страшен, черен, с лиловыми веками, весь зарос сивой щетиной, был еще брит по голове, и шишковатая голова тоже была в грязной, редкой щетине. Глаза у него провалились, лицо при каждом шаге кривилось, и видно было, что ему невмоготу перейти открытое пространство, не придерживаясь ни за что. Никита было встал поддержать его, но старик враждебно и твердо сказал:

-- Сядь! Я сам...-- и со стоном и кряхтеньем продолжал свой путь.

Наконец он умостился за столом, долго молчал, смотрел на лампу, тер щеки, потом спросил:

-- Экспедиция?

-- Экспедиция...-- поторопился сказать Никита.-- Геологи.

-- Типятку дай! -- помолчав, твердо приказал старик.

-- Чего? -- не понял Никита.

-- Типятку! Типятку, я говорю, дай! -- сердито повторил старик.-- Вон в горке, я говорю, типяток!

-- В какой горке? -- краснея от напряжения понять, спросил Никита.

Илюша высунулся в окно, шумно курил, дул дымом, будто любовался природой.

-- Вода кипяченая там в шкафчике за стеклом у него! -- крикнула из кухни расслышавшая старуха.

-- А! -- облегченно сказал Никита и подал старику банку с желтоватой кипяченой водой.

Старик стал пить. Он сопел, глотал, дышал носом в банку, но не оторвался, пока не допил.

-- Мать, а мать! -- крикнул он, отдышавшись.-- Самовар когда?