— Я думал, что сумею сам избавиться от этой проклятой метки, ничего никому не рассказывая… — Торак почувствовал, как глупо это прозвучало: словно одна ложь тянула за собой другую.

Фин-Кединн взял скребок из оленьего ребра и принялся тщательно соскабливать со шкуры подкожный жир, но не плавно, как обычно, а короткими, злобными рывками.

— Зачем ты принес в мое племя эту метку зла!

— Я не хотел! Поверь мне, Фин-Кединн! Ты должен мне поверить! Я пытался сопротивляться, но их было слишком много!

Вождь в гневе отшвырнул скребок.

— Но ведь ты же сам искал их! Сам полез в их логово! Сам подобрался к ним слишком близко!

— Я был вынужден! Они взяли в плен Волка!..

— Ну конечно, причина всегда найдется! — Фин-Кединн был настолько разгневан, что Торак даже немного отступил от него. — Ты такой же, как твой отец! Когда я предупреждал его, чтобы он держался от них подальше, он не пожелал меня слушать. Все твердил, что они хотят нам добра, все называл их Целителями — даже когда всем стало ясно, что они злодеи!.. — Он перевел дыхание, помолчал, потом договорил: — А в итоге и сам погиб, и мать твою погубил.

Торак вдруг заметил, какие глубокие морщины пролегли у Фин-Кединна по углам рта, какая боль светится в его пылающих яростью голубых глазах. И во всем этом виноват он, Торак! Он причинил эту нестерпимую боль замечательному человеку, которого уже успел так сильно полюбить.

А вождь племени Ворона вновь принялся за работу. Чувствуя противную вонь, исходившую от оленьей шкуры, Торак смотрел, как окрашенный кровью жир пузырится под острым костяным скребком, и представлял себе, как сам срезает слой собственной плоти, желая избавить свое тело от татуировки, нанесенной Пожирателями Душ.

— Я ее вырежу! — решительно заявил он. — Ренн говорила, что есть такой специальный обряд…

— Это можно совершить только в полнолуние. А сейчас как раз наступили дни черной луны. Ты опоздал, Торак.