Аристон бежал вперед без остановки. Его легкие, стремительные движения были преисполнены изящества. Если бы не козленок, Аристон давно бы оторвался от селян. Сын спартанца, меллиран, он с семи лет привык подвергать свое тело суровым испытаниям. Но теперь Аристон начал задыхаться: ведь он бежал уже целых два часа, да к тому же с упитанным козленком в руках. Он подумал, что, может быть, стоит бросить свою ношу: вдруг селяне успокоятся, когда он вернет им пропажу? Но в глубине души Аристон сознавал, что они не оставят его в покое. На их месте он сделал бы то же самое. Хотя периэки, жившие в тех краях, были рождены свободными, спартанцы, чувствовавшие себя господами, обращались с ними немногим лучше, чем с рабами-илотами. В результате и периэки, и илоты, рискуя умереть под пыткой, почти ежегодно восставали против спартанского ига. Правда, тщетно. И опять-таки Аристон не мог их в этом винить. Он понимал, что поступил бы на их месте точно так же. Рассуждал он так, конечно, неспроста: здесь – что греха таить! – сказывалось пагубное влияние его дяди Ипполита.

Однако теперь, когда сердце бешено колотилось в груди и вот-вот грозило разорваться, с Аристоном стало твориться что-то странное. Какой-то новый запах начал пробиваться сквозь привычную вонь прогорклого масла, смешанного с потом, – а именно так обычно «благоухало» его тело. (Как и все спартанцы, Аристон почти никогда не мылся, считая, что это ослабляет организм, а протирался для чистоты растительным маслом, которое потом какой-нибудь его товарищ соскабливал с кожи скребком в виде полумесяца.) Этот новый запах, заглушавший все – и запах его утомленного тела, и вонь, исходившую от козленка, – был вызван страхом.

Ощущение оказалось не из приятных; Аристон сразу как-то обессилел, ноги у него подкосились.