— Он был в Микенах.

— Но в Мистре ведь не был, правда? Или южнее, в Мани. И не видел дворца Нестора. Сладкоречивого Нестора.

— Нет.

— Он же не был в песчаном Пилосе, правда?

— Пожалуйста, Джеймс, успокойся.

— А что будет в сентябре? Наверно, нам следовало бы знать, где он пойдет в школу. К этому уже пора потихоньку готовиться. Когда ты бросишь копать? Где думаешь провести зиму?

— Пока не решила. Посмотрим.

— Что ты хоть нашла-то?

— Остатки стен. Резервуар.

— Скажи, минойцы и впрямь были веселыми и жизнерадостными, как нас теперь уверяют? Что ты нашла за стенами?

— Это было маленькое поселение. Часть его уже под водой. Море поднялось с тех пор.

— Поднялось, значит. И никаких фресок?

— Ни одной.

— А что-нибудь ценное? Монеты, кинжалы?

— Кувшины, в которых хранили масло.

— Целые?

— Осколки.

— Большие кувшины? Как те, что в Кноссе?

— Гораздо меньше, — сказала она.

— Ни фресок, ни инкрустированных серебром кинжалов, крохотные разбитые горшки. Еще и некрашеные?

— Крашеные.

— Повезло дуракам, — сказал я.

Она взяла бутылку и глотнула — отчасти затем, чтобы скрыть, как это ее позабавило. Вошел Тэп, сияющий после мытья.

— У нас абсолютно новенький сын, — сказала она. — Надо мне скорее помыться, чтобы мы могли его покормить.

— Если не покормим, его унесет ветром.

— Точно. Ему нужен балласт. Как думаешь, он знает, что такое балласт?

— Он пишет роман о прериях, а не о море, но я думаю, все равно знает. Готов поспорить на пять драхм.

Он зажег свет. Я приехал сюда, ожидая найти его внешне изменившимся. Он всегда казался мне чересчур хрупким, уязвимым. Я думал, что жизнь на свежем воздухе закалит его. Может, в нем появится что-то первобытное. Кожа обветрится и загрубеет на солнце, уже не будет такой ровной и нежной. Это их скоропалительное путешествие выбьет его из колеи, расшевелит, думалось мне. Но он выглядел так же, как и прежде. Чуть посмуглел, только и всего.