Чай подали. Хоть русский человек до чаю охоч, но, в ожидании будущих благ, гости пили его не до поту лица. Вскоре хозяин пригласил сидевших в гостиной перейти в залу — водочки выкушать.

— Да ты бы сюда велел тащить, — молвил Иван Павлыч, почтмейстер, хвалившийся перед тем, что он всего Волтера наизусть вытвердил. Почтмейстер всем говорил «ты», и оттого все думали, что он вольнодумец и верует не в бога, а в Волтера. Иван Павлыч гордился тем.

— Помилуйте, Иван Павлыч, — с явным замешательством ответил ему именинник, ткнув пальцем по направлению к дивану.

Над диваном висел писанный масляными красками портрет пожилого господина в мундире, с красной лентой через левое плечо и с двумя звездами. Длинный, горбатый нос и глаза навыкате под наморщенными, щетинистыми бровями сурово глядели из ярко позолоченной рамы.

— Эк чего струсил! — захохотал почтмейстер. — Не живой, авось не укусит!..

— Все-таки подобие, — сдержанно молвил именинник. — Вам что?.. Вы ведь Волтер, а мы христиане.

— Да-с, могу сказать!.. — самодовольно ответил, поглядывая на меня, Иван Павлыч. — Могу сказать, что Волтера знаю… Ты бы, Ивам Семеныч, хоть "Оду на разрушение Лиссабона" раскусил, так и не стал бы призраков бояться… Ведь это призрак? — продолжал он, указывая на портрет. — Призрак ведь?.. А?

— Полноте вам!.. — неспокойно проговорил именинник, увлекая нечесаного Волтера к столу с графинами и графинчиками. — Вы бы лучше вот выкушали.

— Можно! — ответил почтмейстер и прошелся по водочке.

— Славная икорка! — заметил городничий, набивая рот хлебом, вплотную намазанным свежей зернистой икрой. — Из Саратова?

— Из Саратова, — ответил именинник.

— Хорошая икра. Что бы тебе, Маркелыч, такую держать? — сказал Антон Михайлыч стоявшему у притолки городскому голове.