Несколько секунд старик на полном серьезе думал, что речь идет о пчеле: неужели удар о стену был настолько громок? Потом нагрянуло полное осознание, и вместе с тем — поразительно — все чувства куда-то улетучились.

— Когда?

— Десять недель тому назад, господин. На острове.

Старик припомнил, как десять недель тому назад промаялся бессонницей несколько ночей кряду, терзаемый непонятно откуда взявшейся мыслью о том, что мир навсегда переменился.

— А что причиной?

Слуга помедлил.

— По слухам, рак. Или отрава.

— Отрава?

— Так говорят.

Старик задумчиво кивнул.

— А его последние слова… О них что-нибудь известно?

Слуга сглотнул.

— France, — проговорил он. — Armée… tête d'armée… Joséphine.

Старик закрыл глаза и отдался во власть воспоминаний. Франция, армия, командующий, Жозефина…

«Ну конечно же. Конечно. Перед смертью императору все стало ясно. Уже на краю бездонной пропасти он наконец осознал ужасную истину».

— Принести вам выпить, господин? — спросил слуга. — Может, что-нибудь из погреба?

— Нет. — Старик с удовольствием открыл глаза и погладил белоснежные бакенбарды. — Лучше растопи-ка, пожалуйста, камин в кабинете.

— Простите, господин?

— Ты слышал, — неожиданно жестко отрезал тот. — Огня. И пожарче.

— Будет… будет сделано, господин, — ответил слуга и удалился с поклоном.

Старик, которому оставалось жить на свете не более четырех лет, одиноко лежал в постели, с болью в сердце размышляя о Наполеоне, Египте, братстве Вечности, а еще — о собственной мрачной роли в этой саге, о причастности к извечной тайне…

Потом, тяжело вздыхая, заставил себя подняться на ноги, переместился к окну, чтобы украдкой выглянуть сквозь занавески из легкой тафты (соглядатай — судя по виду, один из людей Гамильтона — оставался на посту, прятался