Вместо одного добра вы даете мне два, как же на это не согласиться! - Пойми меня хорошенько: ты будешь все знать, все видеть, все понимать. - Вы благодетельнейший из людей, господин Сегелиель! - Так ты согласен? - Без сомнения; нужна вам расписка? - Не нужно! Это было хорошо в то время, когда не су ществовало между людьми заемных писем; а теперь люди стали хитры; обойдемся и без расписки; сказанного слова так же топором не вырубишь, как и писанного. Ничто в свете, любезный приятель, ничто не забывается и не уничтожается. С этими словами Сегелиель положил одну руку на голову поэта, а другую на его сердце, и самым торжественным голосом проговорил: От тайных чар прими ты дар: обо всем размышлять, все па свете читать, говорить и писать, красно и легко, слезно и смешно, стихами и в прозе, в тепле и морозе, наяву и во сне, на столе, на песке, ножом и пером, рукой, языком, сме ясь и в слезах, па всех языках... Сегелиель сунул в руку поэту какую-то бумагу и поворотил его к дверям. Когда Кипрпяно вышел от Сегелиеля, то доктор с хохотом закричал: Пепе! фризовую шинель! - Агу! - раздалось со всех полок докторской библиотеки, как во 2-м действии Фрейшюца . Киприяно принял слова Сегелиеля за приказание камердинеру; но его удивило немного, зачем щеголеватому, роскошному доктору такое странное платье; он заглянул в щелочку - и что же увидел: все книги па полках были в движении; из одной рукописи выскочила цифра 8; из другой арабский алеф, потом греческая дельта; еще, еще - и наконец вся комната наполнилась живыми цифрами и буквами; они судорожно сгибались, вытягивались, раздувались, переплетались своими неловкими ногами, прыгали, падали; неисчислимые точки кружились между ними, как инфузории в солнечном микроскопе, и старый халдейский полиграф бил такт с такою силою, что рамы звенели в окошках... Испуганный Киприяно бросился бежать опрометью. Когда он несколько успокоился, то развернул Сегелиелеву рукопись.