шкатулку на стол, затем, нахмурившись, отсылает его.

Галантно касается шлема, приветствуя Эрминтруду. Снимает

плащ.

Инка. Чувствуйте себя свободно, сударыня, и говорите со мной без всяких

церемоний. Эрминтруда (небрежно подходит к столу; отвечает надменно). Я не имела ни

малейшего намерения разводить с вами церемонии. (Садится. Эта вольность

заметно шокирует Инку.) Не могу себе представить, отчего бы мне вдруг

захотелось устраивать церемонии с совершенно незнакомым мне человеком

по имени Дюваль - с каким-то капитаном, чуть ли не простым солдатом! Инка. Справедливо. Я на мгновение забыл о своем положении. Эрминтруда. Ничего страшного. Можете сесть. Инка (нахмурившись). Что? Эрминтруда. Я говорю: можете сесть. Инка. О! (Его усы уныло опускаются. Садится.) Эрминтруда. Что у вас за дело? Инка. Я здесь по поручению Верховного Инки Перусалемского. Эрминтруда. Der Allerhochst? Инка. Так точно. Эрминтруда. Интересно, ему не стыдно, когда его называют der Allerhochst? Инка (удивленно). Почему ему должно быть стыдно? Он действительно der

Allerhochst, то есть Верховный. Эрминтруда. Он симпатичный? Инка. Я... ммм... Ммм... я... Я... ммм... не могу судить. Эрминтруда. Говорят, он себя очень уважает. Инка. Почему же ему не уважать себя, сударыня? Провидению было угодно

доверить его роду судьбу могущественной империи. На нем лежит громадная

ответственность - ведь шестьдесят миллионов подданных видят в нем

своего бога и отца и готовы по первому приказу умереть за него. Не

уважать такого человека было бы святотатством. За подобные вещи в

Перусалеме наказывают - жестоко наказывают. Это называется инкощунство. Эрминтруда. Очень остроумно! А он умеет смеяться? Инка. Разумеется, мадам. (Смеется грубо и неестественно.) Ха, ха, ха, ха! Эрминтруда (холодно). Я спросила, умеет ли смеяться Верховный Инка. Я не