Толкачев самодовольно поднимал.

- А ну-ка согни двугривенный.

Толкачев сгибал и стыдливо говорил:

- А папаша у меня мог кочергу в бантик завязать.

Но Каруев уже не слушал его и шел разговаривать к одиноко сидевшему Чистякову. С ним он был всегда серьезен и жалеюще-внимателен, как доктор, и когда разговаривал, то близко и ласково заглядывал ему в глаза. А Чистяков тоже жалел его и постоянно звал с собою за границу.

- Ну как, едете?- спрашивал Каруев.

- Двести двадцать собрал. Еще сто восемьдесят не хватает. А вы?- улыбался Чистяков.

- А я нет. Тяжело вам там будет, голубчик. Здоровье-то ваше...

- Там климат хороший.

- Так-то оно так, а все же лучше бы в Крым...

Бледное лицо Чистякова стало еще бледнее, и веки напряженно покраснели. Дрожа от боли и ужаса, точно у него от сердца отдирали его заграницу, он с тоскою и отчаянием прошептал:

- Я умру здесь. Умру. Господи! Там люди, там жизнь, а тут...- Он безнадежно махнул рукою.

- Ну-ну!- успокаивал его Каруев.- И поезжайте с Богом, если так хочется.

- Там, вы знаете,- умиленно шептал Чистяков,- там в Христиании Бьернсону заживо памятник поставили. И Ибсену. И они каждый день... мимо ходят и видят это. Господи! Хоть бы только коснуться той благородной земли, хоть бы только раз вздохнуть тем воздухом!.. Грудь у меня слабая, чахотка, говорят, может быть. Умереть бы там.

Каруев ласково погладил его по колену.

- Не умрете. Нас еще переживете! А должно быть, жизнь-то порядочно вас поломала. Ишь нервы.

- Нервы!- улыбнулся Чистяков.- Не нервы, а вот,- он ткнул себя в грудь,вот где сидит у меня ваша жизнь!

И начал рассказывать, как дешево все за границей, а люди только дороги. Не так, как у нас: все дорого, а люди дешевы.

II

На вторую половину года жить Чистякову стало труднее. Силы у него убавилось, чаще болел левый бок, и на уроках он легко раздражался, а ученики были тупые, дерзкие и ленивые.