"Не дай им меня убить", - сказала Эва, и он пытался сделать все возможное, тупо и по-дурацки, но ее все равно убили, по крайней мере, ее убили в пьесе, а ему пришлось убегать, потому что пьеса не могла кончиться вот так, безобидно опрокинутая чашка чаю облила платье Эвы, и все равно Эва начала клониться вбок и в конце концов опустилась на диван; случилось нечто иное, и его не было рядом, чтоб помешать этому, "останься со мной до конца", - молила его Эва, но его выкинули из театра, его отстранили от того, что должно было произойти и что он, глупо сидя в партере, видел, не понимая или понимая той частью своего существа, где был страх, и бегство, и этот миг, липкий, как пот, струившийся у него по животу, и отвращение к самому себе. "Но я тут ни при чем, - подумал он. - И ведь ничего не случилось; не может быть, чтобы такое случилось на самом деле". Он старательно повторил себе последние слова: такого не бывает - чтобы к нему подошли, предложили эту нелепицу, любезно угрожали ему; приближающиеся шаги - наверное, шаги какого-нибудь бродяги, не оставляющие следов. Рыжеволосый человек, который остановился возле него, почти не глянув в его сторону, и судорожным движением снял очки, потер их о лацкан и снова надел, был просто похож на Хауэлла, на актера, игравшего Хауэлла и опрокинувшего чай на платье Эвы. "Снимите этот парик, - сказал Райс. - В нем вас узнают повсюду". - "Это не парик", - ответил Хауэлл (его фамилия Смит или Роджерс, Райс уже не помнил, как было указано в программе). "Что я за дурак", - сказал Райс. Можно было догадаться, что они приготовили парик точь-в-точь такой, как волосы Хауэлла, и очки тоже были копией его очков. "Вы сделали все, что смогли, - сказал Райс, - я сидел в партере и видел все; любой может засвидетельствовать в вашу пользу".