- Стоило хотя бы потому, что для меня и для многих других оставаться в Союзе было небезопасно. Кроме того, меня и моих друзей не печатали, во всяком случае не печатали то, что было написано искренне и всерьез. Я уехал, чтобы стать писателем, и стал им, осуществив несложный выбор между тюрьмой и Нью-Йорком. Единственной целью моей эмиграции была творческая свобода. Никаких других идей у меня не было, у меня даже не было особых претензий к властям: был одет, обут, и до тех пор, пока в советских магазинах продаются макаронные изделия, я мог не думать о пропитании. Если бы меня печатали в России, я бы не уехал.

- Вы получили на Западе возможность свободно и искренне обращаться к читательской аудитории, даже сразу к двум - к русско- и англоязычной. В то время как в России невозможно издать ни одной искренней, правдивой книги.

- Я могу перечислить сто (ну, не сто, так пятьдесят во всяком случае, или сорок) правдивых книг, изданных за последние десять лет в России. Разумеется, там существует идеологическая конъюнктура, система внетворческих обстоятельств, влияющих на творческий процесс, но тем не менее многим хорошим писателям удалось сквозь нее прорваться - Шукшину, Искандеру, Окуджаве.

Здесь, в Америке, тоже существует конъюнктура - рыночная. Она гораздо меньшее зло, чем идеология, хотя бы потому, что талантливое произведение оказаться рыночным может, а идеологически выдержанным - никогда. Талант и рынок иногда совпадают, а идеология и талант не совпадают никогда и ни при каких обстоятельствах.

И все же рыночная конъюнктура тоже зло. На нее приходится оглядываться, что-то менять в своей работе. В тысяча девятьсот восемьдесят втором году я написал "Заповедник", и многие считают, что это наиболее сносная из всех моих книг, так вот сейчас я "Заповедник" писать не стал бы, - это типично российская история, шансов удачно издать ее по-английски маловато.

- Есть писатели, которые, живя здесь, обращаются только к русской аудитории.