- Ладно, дойду, - говорю я водиле. - Остановись.

Вылезла, положила ему червонец на сиденье (по счетчику трехи не набежало), вынула фирменную сигаретку, чиркнула зажигалкой и говорю этому жлобу:

- Да! Насчет «зелененьких». Статья восемьдесят восьмая, часть первая. От трех до восьми с конфискацией.

- Я тебя умоляю!

- Это ты потом прокурора будешь умолять, а меня не надо.

- А ты по какой статье ходишь?

- А для меня статья не придумана. В нашем государстве это социальное явление отсутствует. Понял, дядя?

Смеется, сукин сын:

- Тогда, может, телефончик оставишь?

- Не по Сеньке шапка, - говорю. - Тут тебе ни «деревянных», ни «зеленых» не хватит. Без штанов останешься. Чао, бамбино! Сорри…

И домой пошла…

В квартире темно. Мы в белые ночи всегда задергиваем плотные шторы.

Сижу на кровати у мамы и совсем не вижу ее.

- Я замуж выхожу, ма… - шепотом говорю я.

- Слава богу. А за кого? - Тоже почему-то шепотом спрашивает мама. Она еще в полусне.

- За Эдика. Эдвард Ларссон.

- Это такой высокий?

- Нет. Высокий - Гюнт. А это - Эдик. Он заезжал как-то за мной, помнишь?

- Как мы тут все поместимся?..

- Я у него жить буду, в Швеции.

- Боже мой! - тихонько прокричала мама. - А я?!

И зажгла свет у кровати. Сидит в своей старенькой пижамке, всклокоченная, худенькая. Руки у подбородка сцепила, а в глазах такая тоска, такой ужас…

Поспать ни минутки не удалось. Мама вздрючилась, взвинтила меня, бросилась готовить мне завтрак. Я накинула домашний халатик, стала делать завтрак для нее, вырывать из ее рук чайник, спички…