Очевидно, они беседовали обо мне и воспевали мое заточение. Кривляющиеся обезьяны, насмешливые сатиры, казалось, потешались над распростертой пленницей, обреченной на неподвижность. Но все мифологические божества смотрели на меня с чарующими улыбками, как бы умоляя меня терпеливо нести свою судьбу; и все глаза были устремлены на меня, как бы ища моего взгляда. И я решила, что если я обречена нести это наказание за какие-нибудь старые заблуждения, за какие-нибудь мне самой неизвестные грехи, то все-таки я могу надеяться на высшее милосердие, которое осудило меня на неподвижность, но за это обещает мне бесконечно более ценные наслаждения, чем те ребяческие удовольствия, которые заполняют наши юные годы. Вы видите, что грезы мои не лишены были нравственных размышлений, но я должна признать, что наслаждение, которое доставляли мне эти прекрасные образы и блестящие драмы, постоянно прерывало все другие мысли.

Это состояние длилось долго, очень долго… Длилось ли оно до самого утра? На это я не могу ответить. Я увидела утреннее солнце прямо против себя, и очень удивилась этому; но, несмотря на все усилия моей памяти, мне не удалось установить, спала ли я или провела дивную бессонную ночь. Только что была глубокая ночь, а теперь – день! А между тем я прожила долгую, о, очень долгую жизнь!.. Представление о времени или, вернее, чувство времени отсутствовало, я измеряла эту ночь только количеством пронесшихся в моем мозгу мыслей. Однако, хотя с этой точки зрения она представлялась мне бесконечно долгой, все-таки мне казалось, что она длилась всего несколько секунд или, быть может, даже вовсе не отняла ни мгновения у Вечности…

Я не рассказываю вам о моей усталости… она была безмерна. Говорят, что экстаз поэтов и творцов напоминает то состояние, которое я испытала; мне, однако, всегда казалось, что тот, кто призван волновать сердца людей, должен быть одарен невозмутимо-спокойным темпераментом; но если вдохновенный экстаз поэтов действительно походит на те наслаждения, которые доставила мне чайная ложка наркотика, то думаю, что бедные поэты расплачиваются слишком дорогою ценою за удовольствия публики. И какое чувство благополучия, облегчения овладело мною, когда я опять почувствовала себя дома, т.е. в моем духовном мире – в действительной жизни!»