Ли свернул на свою улицу, и ветерок с моря охладил пот на его тощем теле. Он всунул ключ в скважину и открыл дверь плечом.

Он перетянул себе вену и всадил иглу в гноящийся нарыв. Кровь винтом брызнула в шприц — в те дни он пользовался обычным шприцем. Указательным пальцем он нажал на поршень. Неуловимая ласка потекла по его венам. Он бросил взгляд на дешевый будильник на столе у кровати: четыре часа. Его мальчик приходил в восемь.

Времени достаточно для того, чтобы отучить Эвклида от его геометрии.

Ли ходил по комнате. «Мне надо завязать,» повторял он снова и снова, ощущая тяжесть джанка в своих клетках. Он пережил момент паники. Крик отчаяния скрутил его тело: «Мне надо убираться отсюда! Мне надо сделать передышку!»

Как только эти слова вылетели, он вспомнил, чьи это слова: братья Эспозито-Бешеные Псы, арестованные за ограбление с убийством, отделенные от электрического стула лишь маленьким промежутком времени и некоторыми формальностями, прошептали эти слова в подслушивающие устройства, установленные у их кроватей в тюремной камере.

Он сел за пишущую машинку, зевнул и сделал несколько заметок на отдельном листке бумаги. Ли зачастую тратил на одно письмо по многу часов. Он бросил карандаш и уставился в стену с лицом пустым и мечтательным, размышляя о душевном человеке Вильяме Ли…

Он был уверен, что рецензенты из этих подозрительных журнальчиков, типа «One», тоже сочтут Вилли Ли душевным, если только он — гримаса дискомфорта — ну, знаете, если он, так сказать, не переборщит.

«О, это же просто мальчишество… в конце концов, Вам же понятно, что воля мальчика — это воля ветра, а размышления юности — это долгие, долгие размышления.»

«Да, я знаю, но… пурпурножопые бабуины…»

«Это гангренозная девственность.»

«Как же мне это самому не приходило в голову. Ну, а геморрой?»