Анджей минуту колебался, наконец повернул назад. Она взглянула на него глазами, затуманенными испугом, но, даже оказавшись в столь неудобном положении, левой рукой продолжала теребить кружева.

— Анджей, ты ведь не будешь таким бессердечным?

— При чем тут сердце?

— Не убежишь?

Он молчал.

— Не оставишь меня одну?

— Нет, — сказал он наконец. — По крайней мере, не сейчас.

— Видишь, какой ты? Один шаг вперед и тут же назад.

— Ты предпочла бы, чтобы я лгал?

— Разве обязательно или лгать, или злиться?

— Снова свое заводишь?

— Чего я завожу? Или уж мне и словечка нельзя произнести?

— Можно, можно! Впрочем, ты уж не одно, а по меньшей мере десять слов произнесла. А теперь пошли, времени жалко. Надо же какой-то ночлег найти в этих Завойях.

— Болит, — пожаловалась она, обхватив пальцами ногу в щиколотке.

Варнецкий, сдерживая раздражение, нагнулся.

— Подвернула?

Она смотрела на него внимательно, напряженно.

— Не знаю, очень больно.

— Покажи.

Она убрала руку и не без некоторого кокетства скинула туфлю. Стопа была грязная, разъеденная многодневной грязью, на деформированных тесной обувью пальцах и повыше пятки гноились кровавые потертости и пузыри.

Анджей опустился на колени и коснулся кончиками пальцев больной косточки.

— Болит.

— Очень?

— Нет, теперь нет, — шепнула она у самой его щеки.

Он тотчас отпрянул и поднялся.

— Сколько раз говорил тебе, прекрати ты ходить на высоких каблуках, идиотизм какой-то! И эти твои кружева ни к селу ни к городу…

Зоська прижала руку к груди.

— Опять ты злишься?

— Как же можно не злиться, если видишь подобный кретинизм!