Когда, наконец, крестница Юлиана, с прозрачной бледностью на щечках, с еще шире раскрывшимися прекрасными глазами вновь появилась во дворе, высокая, стройная, как настоящая принцесса, и, не то от усталости, не то вследствие каких-то перемен, не захотела больше играть со своими сверстниками, Исидор решил предложить себя в учителя ребенку. Неловко улыбаясь, явился он к Теону и рассудительно объяснил ему, что он слишком велик, чтобы быть учеником, но слишком молод для профессора, и ему полезно бы было попрактиковаться для начала. Исидор побледнел еще более обыкновенного, когда его предложение было принято без всякого возражения, и Ипатия явилась на зов отца.

– Гипатидион! – сказал профессор с ласковой рассеянностью. – Ты уже в таком возрасте, когда девочки должны поступать в школу. Хотела бы ты научиться читать и писать?

– Нет!

– Почему нет, Гипатидион?

– Девочки, умеющие читать и писать, так же глупы, как я, и к тому же спесивы!

– Гипатидион, что за возражения!

– Ну да, они такие. И вообще я не хочу ходить в школу, там так безобразно.

– Ипатия, – сказал Исидор, и его голос задрожал, – хотела бы ты учиться у меня, в твоей комнате или в саду?

– У тебя? Учиться? Конечно, хочу. Ты не похож на учителя.

С этого дня Исидор стал учителем маленькой Ипатии. Никто не интересовался ею, даже собственный отец. Один Исидор знал, что в Академии росло новое чудо. Но Ипатия была не похожа на него. Ему было тринадцать лет, но он ни разу еще не произнес «почему». Он измерял в мыслях подземные и небесные пространства, знал всех поэтов и богов, изучил книги критиков и атеистов; одного за другим отбросил и поэтов, и богов, и критиков, и атеистов. И ни разу не сказал «почему»? А эта маленькая чудесная девочка, с ужасно черными глазами, спросила: «Почему?» в первую же минуту первого урока, когда Исидор, нарисовав на доске букву, сказал: «Она означает «А».