Стоны, вопли и невнятный гул перед синедрионом все усиливались. Казалось, все население Иерусалима стекалось на суд Ирода. Слышались даже глухие раскаты голосов, как восемьдесят лет после этого по совершенно другому обстоятельству и по отношению к совершенно другому лицу.

— Распять! Распять его!.. — вот, что доносилось теперь до слуха членов синедриона.

— Слышите! Это голос народа, голос самого Иеговы! — снова воскликнул Семаия, высоко поднимая свитки закона. — Царь! К тебе взывает Иегова голосом своего народа: кровь за кровь, вот, что начертано посланником Иеговы в этих свитках.

Ропот толпы усиливался. Можно было думать, что чернь ворвется в синедрион.

— Царь, останови народ свой! — продолжал Семаия. — Не дай осквернить свитки закона.

Бледный, растерянный поднялся Гиркан со своего трона и нетвердыми шагами вышел в преддверие синедриона. Внизу волновалось море голов. Крики и вопли умолкли по появлении первосвященника.

— Дети! — сказал он дрожащим голосом. — Сыны и дочери Сиона! Что вы хотите от меня?

— Распни! Распни его! — снова заревела толпа. — На Голгофу Ирода!

— Мне ли, служителю Иеговы, обагрять руки в крови, дети мои? — молил Гиркан.

— Кровь его на нас и на детях наших! — отвечал народ, подобно тому, как восемьдесят лет спустя он отвечал по совершенно другому обстоятельству и по отношению к совершенно другому лицу.

Подавленный, уничтоженный воротился Гиркан в синедрион и беспомощно опустился на свое царственное сидение. «Что-то скажет грозный Рим?» — смутно колотилось у него в душе.

Между тем ропот толпы перешел в неистовый рев.

— Ирод! Ирод идет! Убийца! Идумей! Распять, распять его! — слышались вопли.

Но затем до слуха Гиркана и других членов синедриона донеслись крики ужаса, вопли женщин, плач детей. Все безмолвно переглянулись.

— Это он, — сказал раби Автолион, второй член синедриона, высокий благообразный старик с белой бородой до пояса. — А я думал, что он обратится в бегство.