Поскольку машина была оформлена на меня, мне, как морально ответственному, и пришлось за все отвечать - меня исключили из ВГИКа, где я не проучился и двух месяцев.

А на следующий год я поступил в Суриковский институт, и после третьего курса в числе лучших студентов поехал от Академии художеств на практику в Сибирь. Мы должны были на ледоколе пройти по Северному морскому пути и отобразить жизнь и быт моряков в своих картинах. Родители провожали меня в конце июня - это были мои последние минуты с отцом, а через месяц он умер. В это время наш корабль затерло во льдах, и, получив радиограмму, выбраться оттуда я не мог. Меня и гидросамолетом пытались снять, но ничего не получилось. Так я не попал на похороны отца. А в Москву вернулся только через две недели после его смерти.

Отсюда и пошел слушок о том, что, раз сына на похоронах нет, значит, где-то на Севере срок отбывает. От кого-то я слышал версию, будто меня даже расстреляли! А отец, безумно любивший меня, якобы так переживал и хлопотал, что не выдержал и застрелился! И вот с тех пор я так и хожу под этой сплетней. Всю свою жизнь..."

В заключение отмечу, что в июле 1955 года опубликовать некролог на смерть Дунаевского власти разрешили только двум центральным газетам: "Советскому искусству" и "Литературной газете". В остальных изданиях появились только традиционные маленькие "квадратики".

Р. S. После смерти композитора мать его второго ребенка Зоя Пашкова обратилась к родственникам покойного (его матери и четырем братьям) с просьбой официально признать Максима сыном Исаака Дунаевского и дать ему отчество отца. Так как те были прекрасно осведомлены о том, чей это сын, отказа в этой просьбе не последовало. Стоит отметить, что вскоре после этого З. Пашкова наконец вышла замуж официально.