Борька изумленно воскликнул:

– Исанка! Да как же это у тебя интересно! Она поморщилась и сказала:

– Потише! Услышат… И вообще,- прощай!

– Слушай, ведь, оказывается, никому ты своим приходом не помешала, окно открыто,- пойдем, еще погуляем.

Она поспешно и резко ответила:

– Нет!

– Почему же?

– Ну… Не хочу больше…

– Ладно, тогда прощай. Я буду в Ленинграде, ты в Москве. Если напишу тебе, Исанка,- ответишь?

– Ясно,- отвечу.

– А завтра, когда автомобиль подадут, придешь нас проводить?

– Ну, приду же!

Борька пристально поглядел ей в глаза, вздохнул и медленно сказал:

– Прощай.

И спрыгнул с подоконника в кусты.

Пошел бродить по парку. В душе была обида и любовь, и пело слово: "Исанка!" В парке стояла теплынь, пахло сосною. Всюду на скамейках и под деревьями слышались мужские шепоты, сдержанный девичий смех. На скамеечке над рекою, тесно прижавшись друг к другу, сидели Стенька Верхотин и Таня.

Хотелось быть совсем одному. Борька ушел в глубину парка, где начинались обрывы над Окою, поросшие березою и дубом. На откосе, меж дубовых кустов, была полянка, вниз от нее, по склону, рос донник: высокая, кустистая трава с мелкими желтыми цветочками, с целомудренным полевым запахом. Сзади поднимался над поляной огромный дуб. Борька сел. Тишина все такая же удивительная. Внизу, в чаще обрыва, отчетливо был слышен шелестящий по сухим прошлогодним листьям осторожный шаг крадущегося барсука. На душе было необычно чисто и светло, и тесно было в груди от радости, которая переполняла ее.

Борька лег на спину, закинул руки за затылок и смотрел вверх. Звезды тихо шарили своими лучиками в синей темноте неба, все выше поднимался уверенно сиявший Юпитер, и девически-застенчивым запахом дышал чуть шевелившийся донник. Борька заснул.