дойрес зей зэнэн гивейн,Фаршвинден зэнэн зей нор азой ви а хулэм,Сэ ништу кейнер фун зейр гибейн.Азой штарбн райх ин урэмсУн азой верт фун зей а соф,Ун ойф зэйре олтэ квурэмсВаксэн найе дойрэс соф.Найе дойрэс, найе дойрэс,Найер гевир, а найе елт,Найе дойрес, найе ацугес,Найе цорес, а найе велт.

В эту песню вкладывается весь мой опыт через многие десятилетия жизни, начатый строкой из Екклесиаста «Суета сует – все суета».

Забудь поколение, что было раньше,Где каждый думал лишь о себе,Как только дверь замыкает яму,Кладут на нее тяжелый камень.Все это мы видим,полные покоя и умиротворения,Сколько было поколений.Исчезли они. Как сонИ костей от них не осталось.И так умирают богатый и бедный,Таков их конец.И на старых их могилахВырастают новые поколения.Новые поколения, новые поколения,Новый богач, новое общество,Новые поколения, новые представления,Новые беды, новый мир.

Андрей все еще рисует Ван-Гога в образе Христа, мать его перечитывает лоскуток письма от отца, пришедший из Сибири, шевелящейся миллионами обреченных в мертвых лежбищах ГУЛага. В безмолвном уголке моей памяти заложен запрет: не упоминать имени Сталина. Но я не по годам хитер. Вокруг того безмолвного уголка крутится услышанное мной выражение, ставшее панацеей на всю жизнь: «Кладбища полны людьми, без которых мир не мог обойтись». Сквозь это выражение, как через перевернутый бинокль, я буду с удивлением глядеть на таких маленьких, таких беснующихся в горе, плачущих по умершему тирану людей, тайно испытывая радость вырвавшейся из его когтей жизни.

Сидя рядом с Андреем и его матерью, я в который раз листаю книгу Ренана, ибо пользоваться ею можно, не выходя из дома ее владельцев, Андреевых теток, совсем стареньких аккуратных русских интеллигенток.

Ренан ведь тоже порвал с церковью, видит в Иисусе живую личность, гениального еврейского проповедника.



19 из 354