У Седого было такое чувство, словно ему жгли руки. Они тянулись к пистолету. Ему хотелось самому всадить в эту мразь все девять пуль именного вальтера.

— Кого знаешь в комендатуре? — продолжал допрос Джанич.

— Абер... гауптман Зигфрид Рутт... Обер-лейтенант Кройш — командир роты охранения...

— Где склад? — в упор спросил Джанич.

— В Черной пещере... Но я сам его не видел...

— Четник?

— Да... Расстреляйте меня быстро... Я больше не могу...

Джанич жестко и неожиданно спросил:

— Какой район в округе местные жители называют «Раем»? И давно ли?

— Долину, которая у Черной пещеры. Давно... Ее так называл еще мой дед...

— Так просто... — пробормотал Седой, — не может быть...

Он был разочарован. Это было непохоже на немцев.

— Спроси его, много ли немцев охраняет Черную пещеру.

Стуковский помотал головой, спазм перехватил горло, потом вымолвил:

— Не знаю...

— Он просто связник и осведомитель, товарищ капитан, и, конечно, мало что знает... — сказал Джанич. — Я его расстреляю сам, потому что он мой югославский фашист...

Все правильно, Мирчо, хотелось сказать Седому, фашисты везде фашисты. Ему приходилось видеть разных фашистов — и литовцев, и поляков, и фанатов бендеровцев. И всюду за ними стояли жестокость, насилие, подлость и смерть.

Седой думал об ошибке. Весь его опыт разведчика, специалиста по диверсиям в тылу врага, заставлял его противиться простому решению немцев закодировать квадрат с местонахождением склада под местное прозвище долины. Что-то не сходилось в итоге. Седой не понимал противника, и это злило его. За годы войны он привык иметь дело с умным, коварным врагом. Здесь же налицо была беспечность, граничащая с глупостью. А ведь он знал, что стоит за этим. Абвер и СД, может быть, и гестапо. Склад-то — объект чрезвычайной важности. Тогда в чем же дело?