— Живой! Колобродит! — добавила она слово, которое у нас в деревне всегда связывали с проделками Тимки Чапыжного. И тревожный, но зоркий глаз старика сразу подметил перемену в настроении Искры.

— По сей день колобродит? — спросил он с поспешностью, как будто знать это и было для него самым важным.

— Беспутный он, — со вздохом сказала Искра.

И странник задумался, затеребил свою бороду, вроде бы забыл про нас.

— Дедушка! А вы сами кто будете? — Искре не терпелось все знать.

— Тебе, девонька, я неведом. Годочками ты еще не вышла, когда я на землице этой проживал. Зови меня хоть «дедушка», хоть «седенький». Мне все одно: голосок твой слушать радостно.

— Тогда вот что, Дедушка-Седенький, скажите, как надо быть, когда тебя очень, очень обидят?!

Старик зорко глянул на Искру, плохого видно не углядел, ответил:

— Смотря кто и как обидел: по случаю или по расчету? Ежели по случаю, простить можно. А вот ежели с мыслью, по злу, значит, прощения такому не положено.

— Наверное, по случаю, — вздохнула Искра, и по радости, с какой она это сказала, я понял: она думала о Сереге.

— Спасибо, Дедушка-Седенький! — Искра с легкостью поднялась, тряхнула рыжими волосами. — Я прощу, дедушка!

— Прости, прости, девонька. Такое твое дело — прощать. В твои годы все прощают!..

— Проводить тебя до деревни? К кому тебя проводить, дедушка?! — Искра снова была готова к добру. Но старик уклонился от ее заботы.

— Посижу я, доченька. Поразмыслю, — сказал он. — А вы птахи вольные — летите. Забот у вас своих, небось, с макушечкой?!

Для Искры такие встречи-разговоры были как ночной огонь для бабочки. К любому встречному летела она безоглядно и, как казалось мне, только чутье на добрых людей давало ей до поры не обжечь своих крылышек.

Как ни мимолетна была встреча с таинственным странником, обернулась эта встреча для Искры, для всех нас предвестником той перевернутой жизни, что обрушилась на нашу деревню вместе с войной.