Искра на всем пути к карьеру казалась спокойной и деловитой, но голос ее напряженно зазвенел, как-то даже сорвался, когда нам, возбужденным первым настоящим делом, она сказала:

— Теперь, мальчики, скоро!..

Искра и на этот раз оказалась вещуньей. Не прошло и двух дней — загрохотало над Речицей ясное небо. Все окрест заполнил гул тяжелых немецких самолетов. Самолеты с широкими крыльями поднимались с нового аэродрома, со стороны Сходни, низко шли над лесом, не сразу одолевая тяжесть загруженных в них бомб.

Когда один за другим тяжело вползали они в небо, рев стоял такой, что не только воздух, земля дрожала — из пушки пали, не услышишь.

Под самолетный гул мы и опробовали пулемет. Первым стрелял Серега. С какой-то даже снисходительностью, как мелкашку в тире, он придвинул к себе пулемет, и пулемет послушался — горсть пуль, сбивая наставленные колышки, вонзилась в откос так густо, что потревоженный песок заструился, как ручеек.

Очередь была за Ленькой-Леничкой. Надо сказать, что, хотя Ленька-Леничка и был всегда с нами и общий азарт вовлекал его во все наши проделки, мы чутко улавливали какую-то его особинку. Не потому, что был он по-девчоночьи застенчив и не по-мальчишески уступчив и выделялся среди нас совершенно белыми, будто от роду выгоревшими волосами, мягкой шапкой насунутыми ему на лоб и уши. Особинка была в другом — он был какой-то мечтательный. Бывало, вдруг он как бы забывал про нас, откидывался на спину и, подсунув руку под голову, нездешним взглядом залюбовывался облаками. Мы знали, он выглядывает в облаках только ему видимых птиц, зверушек, всадников, коварных похитителей красавиц. Порой, отзываясь на наше любопытство, он начинал показывать нам сражения всадников с крокодилами, горюющую среди белоснежного дворца принцессу, бородатого злодея, крадущегося к жар-птице. Мы прищуривались, смотрели, пожимали плечами: облака как облака, плывут себе за поля, за леса. Ленька-Леничка замечал наши ухмылки, стеснительно замолкал, украдкой досматривал в небе неведомую нам жизнь.