Вернулся Бергер.

— Пятьсот девятый, с тобой хочет поговорить Ломан. Ломан лежал в глубинной части барака на нижней кровати без соломенной подстилки. Ему так хотелось. Он страдал острой формой дизентерии и не мог больше вставать. Он считал, что так будет опрятнее. Но так опрятнее не было. Однако все к этому уже привыкли. Почти у каждого был понос. Для Ломана это было пыткой. Он умирал и словно извинялся каждым судорожным позывом своих внутренностей. Его лицо было таким землисто-серым, что он казался бескровным негром. Он повел рукой, и Пятьсот девятый склонился над ним. Глазные яблоки у Ломана светились желтоватым цветом.

— Видишь это? — прошептал он, широко раскрыв свой рот.

— Что? — спросил Пятьсот девятый, рассматривая синее нёбо.

— Сзади справа — здесь золотая коронка.

Ломан повернул голову в направлении узкого окна.

— Да, — проговорил Пятьсот девятый. — Вижу. — Хотя он, признаться, ничего не видел.

— Выньте ее.

— Что?

— Выньте ее, говорю! — прошептал нетерпеливо Ломан.

Пятьсот девятый посмотрел на Бергера. Тот покачал головой.

— Она ведь крепко сидит, — заметил Пятьсот девятый.

— Тогда вырвите зуб. Он уже качается. Бергер это умеет. Он в крематории этим тоже занимается. Вдвоем вам легче будет сделать.

— К чему это?

Веки у Ломана поднялись и медленно опустились. Они были как у черепахи. У него не осталось больше ресниц.

— Вы же сами знаете. Деньги. На это купите еду. Лебенталь обменяет.

Пятьсот девятый молчал. Выменять золотую коронку на еду было небезопасно. Как правило, золотые пломбы регистрировались при поступлении заключенных в лагерь, потом в крематории их вытаскивали и собирали. Если эсэсовцам удавалось выяснить, что заактированной коронки или пломбы нет, ответственность ложилась на весь барак. Пока пломба не возвращалась на место, людей морили голодом. Человек, у которого однажды нашли пломбу, был повешен.