— Он не вернется, — еще раз повторила Рут Холланд. — Пусть он останется.

Бухер не отрываясь смотрел в землю. Он был слишком оглушен случившимся, чтобы слышать ее слова.

— Пусть он останется, — твердила Рут Холланд. Это было похоже на заклинания. Монотонные, без эмоций. Это было уже за пределами всех эмоций.

— Пусть пойдет кто-нибудь другой. Он молод. Пусть вместо него пошлют кого-нибудь другого…

Никто не отвечал. Все понимали, что Бухеру придется идти, Хандке переписал их номера. Да и кто захотел бы пойти вместо него?

Они стояли и смотрели друг на друга. Те, кто должен был уйти, и те, кто оставался. Они смотрели друг на друга. Если бы вдруг сверкнула молния и сразила Бухера и 509-го, это было бы не так мучительно. Невыносимой для них была та безмолвная ложь, которую они читали в глазах друг у друга: «почему я? именно я?» — у одних и «слава Богу, не я! не я!» — у других.

Агасфер медленно поднялся с земли, постоял несколько мгновений, устремив невидящий взгляд в землю, потом, словно опомнившись, забормотал что-то себе под нос.

Бергер повернулся к нему.

— Это я виноват, — всхлипнул вдруг старик. — Я… моя борода… из-за нее он подошел к нам! Если бы не борода, ничего бы не было… Ой-ёй-ёй!..

Он ухватился обеими руками за бороду и стал трепать ее из стороны в сторону. Лицо его заливали слезы. Он был слишком слаб, чтобы вырвать волосы. Сидя на земле, он беспомощно теребил свою бороду, и голова его болталась, как у куклы.

— Ступай в барак! — резко сказал Бергер.

Агасфер уставился на него. Потом бросился ничком на землю и завыл.

— Нам пора, — произнес 509-й.

— А где коронка? — спросил Лебенталь.

509-й сунул руку в карман и протянул ее Лебенталю:

— Держи.

Лебенталь взял ее. Его трясло.

— Вот он, твой Бог! — пролепетал он и махнул рукой в сторону города и сгоревшей церкви. — Вот они, твои знаки! Твои огненные столбы!..