– Да, да, – как заведенная повторяла она, так что я даже подумал, не тронулась ли она умом. Одновременно я пытался отыскать на ее лице свет, который так подействовал на меня во время ужина. – Но что вам нужно? – наконец, словно придя в себя, проговорила она, слегка отступив в глубь комнаты, будто для того, чтобы не держать меня на пороге.

Я вошел и закрыл за собой дверь. Комната была довольно просторной, наверняка одной из самых больших в пансионе, с удобной мебелью, широкой постелью, стопками книг, газет и, слава Богу, без живых растений.

Теперь пришел черед Пауле с удивлением смотреть на меня.

– Такое впечатление, что вы заснули и все никак не можете очнуться, – предположила она.

– Верно. А у вас красиво. Словно это и не пансион.

Я стал расхаживать по комнате, о чем-то спрашивать ее. Паула что-то отвечала, ходя за мной по пятам, как вдруг мое внимание привлек предмет, от которого я похолодел. Что-то вроде острогубцев или капкана в виде тисков, снабженного короткими шипами и конским волосом, испачканного кровью. Ба, да это же власяница! Ловким движением Паула попыталась запихнуть ее под газету, но не тут-то было: я уже увидел и не мог отвести взгляда от растерянных глаз молодой женщины.

– Это не то, что вы думаете, – начала было она, – это не…

– Это власяница! Я видел!

– Что ж, к чему отрицать, это так. И что из того? Запрещено иметь власяницу?

– Но это инструмент пытки. Он не применяется уже много веков.

– Надо думать. – Розоватый огонь пробежал по ее чертам.

Это был знак: жизнь возвращалась к ней.

– Раз так, что ж, признаюсь. Я виновна. И должна понести наказание. Я плачу за преступление, которое совершила.

– Что такое? Какое преступление?

– Я недостаточно любила свою мать. И теперь расплачиваюсь за это. Очень просто.

– Но вы вовсе не платите, несчастная!

– Да откуда вам знать? Не успели приехать, никого здесь не знаете, меня уж точно, и беретесь учить меня, словно я ваша прихожанка.