– Не слишком ли вы шокированы? – вперив в меня свой блестящий взгляд, поинтересовалась она.

И тут я понял ее игру. Именно признание повергло ее в такое смущение. Ей доставляло удовольствие наказывать себя столь жестоким образом, но еще большее удовлетворение она испытала, поведав мне об этом во всех деталях. Она стала дрожать, лицо ее как-то сжалось, на лбу и в уголках губ выступил пот.

– Вы мне не верите. Хотите покажу вам… иголки?

Не успел я отказаться, как она уже подошла к низкому столику возле постели, открыла ящичек и вынула оттуда три длинные иголки, чьи острия сверкнули в свете лампы. Но я бросился вон из комнаты и спустился к себе. Сожаление от того, что пришлось покинуть ее, охватило меня позднее.

На следующий день за ужином ничто не напоминало о произошедшем между нами накануне. День у меня не задался, я шлялся по городу: по правде сказать, там и смотреть-то было не на что, единственная его улица – Озерная – была нарядной и мрачной одновременно. Я заглянул в несколько лавок, чуть было не купил наручные часы, отведал кофе в каждом из трех кафе, в чайной прочел местную газету – поскольку я не обращал никакого внимания на посетительниц, они весьма недоброжелательно поглядывали в мою сторону. Вконец измотанный, к шести вечера я вернулся в пансион и только тут отдал себе отчет, что все эти часы, не принесшие ничего, кроме усталости, я переживал из-за вчерашнего глупого инцидента.

Как и накануне, за ужином мы сидели друг напротив друга; ужин был в разгаре, собравшиеся за большим столом постояльцы увлеченно жевали; какова же была моя радость, когда я увидел, что Паула дожидалась моего появления, чтобы приняться за еду, и встретила меня улыбкой сообщницы.

Я только боялся, как бы к концу трапезы она под предлогом усталости не скрылась. Но нет, когда мы заканчивали с обильным десертом г-жи Коли, она предложила: