В-третьих, Вадим не гримирует усопших, хотя формально именно этим он и занимается. По сути же он — человек глубоко творческий, истинный художник, воспринимающий мертвую плоть как некий исходный материал, данный нам самой природой, холодный, но благодатный, способный под гениальной рукой мастера обратиться в истинный шедевр. Он не гримирует покойников — он рождает их заново, проявляя и тонко оттеняя в их облике какие-то потаенные, стертые временем или обстоятельствами черты: изваянные им тела и лица выглядят куда привлекательней, нежели живые оригиналы, внешность которых зачастую приходится восстанавливать по фотографиям.

С месяц назад я имел случай убедиться в гениальном даре Вадима на примере одного из клиентов нашей скорбной конторы. Это был совсем еще молодой парень из бойцов — то ли таганских, то ли солнцевских, — его так основательно начинили свинцом при выходе из дома, что он в итоге потяжелел килограмма на три, а потом проформы ради украсили контрольным в голову так неряшливо, что половина лица у него, собственно, отсутствовала.

Вадим воспринял этот безнадежный в принципе материал как вызов и трудился над ним не покладая рук. В результате в гробу из красного дерева этот малый выглядел так импозантно, что я чуть в него не влюбился, — он поразительно напоминал того мраморного ангела, который должен был встать над его могилой: братва в качестве надгробных изваяний предпочитает именно этих легкокрылых созданий или, на худой конец, Иисуса Христа.

— Так что, сгодится тебе раствор? — спросил я.

— Сукин ты сын, — с колыбельной интонацией в голосе прожурчала Анжела, отодвинула прозрачную занавеску и, склонив голову к плечу, взглянула на меня. — Полезай сюда.