Затем Ули расстегнула пошире ворот, как будто нарочно показывая кусок своего нежного тела выше груди. Но я уже боялся смотреть на нее, понимая, что с этой девушкой шутки плохи.

— Ты что, маменькин сыночек? — она слегка повернула голову.

Я робко поднял на нее взгляд, и показалось, что ее глаза будто бы немного потеплели.

Пожал плечами и одновременно замотал головой, робея перед ней.

— Нет, почему, — сказал я, — нормальный парень, только не хочу воевать.

Она замолчала.

— Ты у матери один? — спросила она.

— Да, а откуда вы знаете?

— А девушка тебя ждет?

— Да, — сказал я, хотя был далеко не уверен.

— И я ждала своего, да он не вернулся, — сказала она задумчиво.

— А что со мной будет дальше? — спросил я, с надеждой глядя на Ули.

— Ничего хорошего. Они вас, русских, просто так не отпускают. Скорее всего, потребуют за тебя выкуп, много денег. Но твоя мать миллионов собрать не сможет и тогда тебе будет кердык.

— А что такое кердык?

— Да ты чего, парень? Ты где жил-то? — она взглянула на меня с презрительным удивлением.

— В Москве.

— Там все такие наивные?

Она опять замолчала.

Я испугался. Снова подумал о маме. Ведь если со мной что-то случится, она не переживет.

— Ули, — жалобно протянул, и в это время она удивленно посмотрела на меня, будто спрашивая, откуда знаю ее имя, — попросите за меня, скажите, что я ни в чем не виноват.

Она снова улыбнулась краешком губ, но теперь с явным презрением. Промолчала, явно что-то обдумывая. Пальцы, сжимающие винтовку, нервно вздрагивали. Я подумал: «Сколько мы уже едем? Несколько минут или несколько часов?»

Наконец она сказала:

— Почему вы все, москвичи, боитесь погибнуть, как мужчины?