Мистер Пинфолд еще полежал, глазея и покачиваясь, не вполне уверенный в своем местопребывании, но, пожалуй, удовлетворенный им. Незаведенные на ночь часы стали. Во время сна его навестили. На полочке сбоку, в мокром блюдце, стояла чашка совершенно холодного чая, а рядом, закапанный пролившимся чаем, лежал список пассажиров. Он нашел себя под именем «мистер Г. Пенфолд» и подумал, что это выглядит не хуже, чем лондонский лорд-мерин. Опечатка его устраивала как средство маскировки, как непрошенная гарантия уединения. От нечего делать он пробежал глазами другие имена: «Доктор Аберкромби, мистер Аддисон, мисс Амори, мистер, миссис и мисс Маргарет Ангел, мистер и миссис Бенсон, мистер Блэкаддер, майор и миссис Коксон» – никого из них он не знал, ни от кого вроде бы не мог ждать для себя беспокойства. Полдюжины бирманцев направлялись в свой Рангун, остальные были несомненные британцы. Никто, он был уверен, не читал его книг и не будет навязываться с литературным разговором. Как только поправится здоровье, у него будут три спокойных рабочих недели на этом корабле.

Он сел в постели и спустил ноги на пол. Суставы ломило, но вроде уже не так, как в прошедшие дни. Он прошел к умывальному тазу. В зеркале тревожно отразилось постаревшее и больное лицо. Он побрился, причесался, принял серую пилюлю, вернулся в постель, прихватив книгу, и моментально провалился в сон.

Его поднял пароходный гудок. Вероятно, был полдень. Едва слышный за морскими шумами раздался стук в дверь и просунулось темное лицо его стюарда.

– Нехорошо сегодня, – сказал человек. – Много пассажиров больные.

Он забрал чашку с чаем и выскользнул наружу.

Мистер Пинфолд хорошо переносил качку. В войну, мотаясь главным образом на всевозможных судах, он лишь однажды страдал от морской болезни, но в тот раз весь экипаж был в лежку. Не будучи ни красавцем, ни атлетом, мистер Пинфолд дорожил этим единственным даром нещедрой природы. Он решил подняться наверх.