«Ну и ну! Обстановочка, — думал Русанов, — сейчас успех зависит от того, как совпадет время залпа и высота разрыва снарядов со временем пролета самолетами пристрелянной зоны. Не совпадет — самолеты пройдут. Совпадет — кого-то не будет в строю».

Но время залпа совпало с пролетом зоны. Снаряд попал в крыло командирской машины, и на нем завернулся против потока почти целый лист дюраля. Русанов чуть не выскочил со своим звеном вперед, так как скорость головной машины упала почти на сорок километров.

Осколки догнали и самолет Русанова. Раскаленные брызги металла, словно горох, дробно стукнули по самолету. Но, видимо, обошлось. На самолете по-прежнему все работало, а штурман прокричал:

— Жив, курилка!

С командирской машины посыпались бомбы.

Русанов скомандовал:

— Бомбы!

Люки закрылись. Навстречу бомбам снизу взметнулись, теперь уже прямо от дороги, разноцветные искры трассирующих пуль и эрликоновских снарядов. Зенитчики ждали сброшенные группой бомбы и поэтому стреляли без прицела. В такое время не прицелишься. Этот огонь был не опасен.

Командир повел группу к земле. Русанов понял, что он хочет возможную встречу с истребителями врага провести у земли, где атаки снизу по группе невозможны. Посмотрел на скорость полета. Стрелка на приборе показывала чуть более трехсот километров в час. Можно было бы получить на снижении скорость и побольше. Но он представил командира сейчас в кабине. Каких усилий ему стоит удержать самолет без крена на разбитое правое крыло. Только, наверное, Наконечный, со своей огромной физической силой и хладнокровием, мог держать самолет в нормальном полете. Видно было по элеронам на крыльях, что ручка практически полностью у левого борта: правый элерон опущен вниз, а левый поднят вверх до отказа. Отпусти командир ручку, лопни тяга одного из элеронов, если она повреждена, — и самолет сразу будет неуправляем: перевернется на правое крыло и будет вращаться до самой земли.