Катя несколько раз перечитала билет, словно хотела заучить его наизусть: "Организационная комиссия по проведению праздника Октябрьской революции приглашает вас на торжественный вечер. Доклад товарища Курычева. Художественная часть. В заключение - товарищеский чай".

- Вот оно как дело-то обернулось, - говорила Катя. - Ну, я очень рада за тебя, Саша. Очень рада. - И она поцеловала брата. - А я ведь, дура, до последнего не верила, что тебя примут.

- Да меня еще не приняли, - покраснел Егоров.

- Теперь уж примут. Обязательно примут, - уверяла Катя. - Теперь уж тебя выгнать не имеют права, если пригласили. И смотри, как пишут: "Дорогой товарищ Егоров". Значит, уважают...

- Да это всем так пишут...

- Нет, это уж ты мне не рассказывай - всем. Всем, да не каждому. Товарищеский чай. Но в чем же, мне интересно, ты пойдешь? Надо бы хоть рубашку тебе купить.

И утром в воскресенье, попросив соседку приглядеть за ребятишками, Катя повела Егорова на Чистяревскую улицу.

Было слякотно, туманно, но все еще не очень холодно. Никогда, говорят, в Сибири не было такой осени - то дождь, то снег, то опять дождь.

Прежде всего они зашли в красивый магазин с громадной вывеской "Петр Штейн и компания. Мануфактура и конфекцион".

Продавец им выбросил на прилавок несколько коробок с сорочками. Но Кате почему-то не понравилась ни одна. Нет, одну она как будто хотела купить. Подошла уже к кассе, стала пересчитывать деньги, завязанные в платке.

Долго пересчитывала. Толстый приказчик в пенсне насмешливо смотрел на ее худенькую фигурку в старомодном плюшевом жакете и на Егорова в смешном, кургузом пиджачке и гимназической фуражке.

Егорову вдруг стало тошно.

- Пойдем, - сказал он сестре. - Не надо мне никаких рубашек. - И пошел из магазина.

- Как же это так не надо? - заморгала белесыми ресницами Катя, но все-таки пошла вслед за ним.