И я со все большим томлением смотрел на нее, лишь кротко склонившую головку в ответ на мою грубость. "Кто ты?" - спросил я. "Охотница", - ответила она. "А почему ты не хочешь, чтобы я оставался здесь?" - спросил я. "Ты мне мешаешь", - сказала она, - я не могу охотиться при тебе." -"А ты попробуй, сказал я, - может быть, тебе все же удастся". - "Нет, - сказала она, - мне очень жаль, но тебе придется уйти". - "Пропусти сегодня охоту!" - попросил я. "Нет, - сказала она, - я должна охотиться". - "Я должен уйти, ты должна охотиться, - сказал я, - все все должны. Ты хоть понимаешь, отчего мы все время что-нибудь должны?" - "Нет, - сказала она, - да это и не нужно понимать, все это естественно и само собой разумеется". - "Не совсем, -сказал я, - ведь тебе жаль, что ты должна прогонять меня, а ты все-таки прогоня

ешь". - "Так и есть", - сказала она. "Так и есть, - сердито повторил я, - это не ответ. Отчего тебе легче отказаться - от охоты или от того, чтобы прогонять меня?" - "От охоты", - ответила она без колебаний. "Ну вот видишь, - сказал я, - ведь это противоречие". - "В чем же противоречие, малыш, сказала она, - ты что, действительно не понимаешь, что я должна? Ты что, не понимаешь самого очевидного". Я не стал больше ничего отвечать, потому что заметил - с содроганием невольного пробуждения к новой жизни, - по каким-то неуловимым деталям заметил, как в глубине груди ее зарождается песнь. "Ты будешь петь", - сказал я. "Да, - серьезно ответила она, - я буду петь, скоро, но не сейчас. Но ты приготовься". - "Я уже слышу, как ты поешь, хотя ты и говоришь, что еще не начинала", - сказал я, задрожав. Она промолчала. И мне вдруг почудилось, что я постиг нечто такое, чего до меня не знала ни одна собака, во всяком случае, ни малейших следов чего не найти ни в каких преданиях, и я в бесконечном ужасе и стыде спрятал морду свою в луже крови передо мной.