— Формы? Какие формы? Парфенон служил совсем иной цели, чем его деревянный предшественник. Аэровокзал не служит той же цели, что Парфенон. Каждая форма имеет свое назначение. Каждый человек создает свою форму и свою цель. Почему так важно, что сделали другие? Почему все правы, а ты — нет? Почему количество тех, других, заменяет собой настоящую правду? Почему правда подменяется просто арифметикой? Почему все разумное и новое извращается, лишь бы оно могло быть втиснуто в рамки общепринятых норм? Почему, я вас спрашиваю?

— Сядьте и успокойтесь. Никто не отрицает значения современной техники в архитектуре. Мы должны уметь переносить красоту прошлых творений в нашу действительность. Голос прошлого — это голос народа, ведь архитектура создавалась не одним человеком. Настоящий творческий процесс — это медленный, коллективный, порой неблагодарный труд, при котором каждый человек сотрудничает с другим и подчиняется требованию большинства.

— Но, видите ли, — спокойно сказал Роурк, — мне осталось жить, скажем, лет 60. Большая часть этого времени будет отдана работе. Я выбрал себе профессию. Если я не буду любить её, то обрекаю себя на 60 лет каторги. А я могу любить свою работу только в том случае, если я буду делать её хорошо, в силу своих возможностей. Но понятие «хорошо» относительно. У меня есть свой критерий этого понятия. Я не пользуюсь никаким наследием прошлого. Для меня не существует традиций. Может быть, я стою на пороге новой традиции.

— Сколько вам лет?

— Двадцать два.

— Ну, что ж. Тогда это вполне простительно. — Декан, казалось, и вздохнул с облечением. — Вы еще повзрослеете. Старые традиции живут веками. Что же касается модернистов, то назовите мне хотя бы одного, которому удалось добиться многого… Возьмите Генри Камерона — 20 лет назад он был ведущим архитектором. А что с ним стало сейчас — лодырь, пьяница…

— Мы не будем обсуждать Генри Камерона.