– Расскажи своему дядюшке об этой пьесе, дорогая! Какого она рода? Комедия? Трагедия?

– Она не подходит ни под какие категории, – отвечала Паула. – Это просто скрупулезный анализ человеческих характеров. Я хочу сыграть эту роль больше всего на свете. Она просто написана для меня! В ней вся я!

– Я так тебя понимаю, – кивнул Джозеф, с сочувствием пожимая ей руку. – Как часто я сталкивался с этим! Наверное, тебе смешно, что твой старик дядя когда-то играл на сцене, но тогда я был молодым и удивил своих родственников, убежав от уважаемой всеми работы стряпчего в конторе и присоединившись к бродячей труппе! – Он раскатисто рассмеялся. – Я был таким романтиком! Наверное, многие думали, какой я нерасчетливый молодой дурак, но я никогда не жалел об этом, никогда!

– Вы не могли бы заставить дядю Ната выслушать мои доводы? – невпопад спросила Паула.

– Постараюсь, дорогая, но ты же знаешь Ната! Милый старый ворчун! Он один из лучших, но и у него есть предрассудки.

– Две тысячи фунтов для него ничего не значат. Не понимаю, почему мне нельзя получить их сейчас, не дожидаясь, пока он умрет.

– Скверная девчонка! Цыплят по осени считают.

– Вовсе нет. Он сказал, что оставит мне немного денег. И потом, ведь его единственная племянница.

Было ясно, что Джозеф не одобрял такого взгляда на вещи. Он сказал: «Тс-с» – и снова схватил Паулу за руку.

Мод, одолевшей пасьянс, вдруг пришло в голову, что Паула может что-нибудь продекламировать.

– Я очень люблю хорошую декламацию, – размечталась бывшая хористка. – Когда-то я знала очень трогательное стихотворение о человеке, который умер от жажды на Льяно-Эстакадо

Все с облегчением вздохнули. Паула ответила, что не занимается декламацией, но если бы дядя Нат не занялся бриджем, то она попросила бы Виллогби почитать свою пьесу.