Понимая, что опасность неминуема и что деньги, если их умело пустить в ход, нередко оказываются действенней меча, королевские министры страстно желали, чтобы король уделил часть накопленных им богатств на ведение войны. Но монарх, с осторожностью, свойственной преклонному возрасту, отверг это предложение; он заявил, что предпочитает вверить себя своему преданному народу, который, без сомнения, достойно встретит суровое испытание. Обе палаты откликнулись на его призыв с обычными верноподданническими чувствами. На торжественном заседании этих законодательных органов король, окруженный своей семьей, объяснил, сколь опасное создалось положение. После этого его величество, вся королевская семья, королевские министры и обе палаты, в соответствии с древним обычаем, прослезились и, воздев руки к потолку, поклялись в вечной верности королевской династии и Франции, а затем горячо заключили друг друга в объятия.

Незачем и говорить, что в тот же вечер двести левых депутатов покинули Париж и примкнули к принцу Джону Томасу Наполеону, который к этому времени дошел уже до Дижона: двести пятьдесят три человека (правые, центр и выжидающие) также покинули столицу и принесли присягу верности герцогу Бордосскому. За ними, в соответствии со своими, политическими симпатиями, последовали различные министры и государственные сановники. Из всех министров в Париже остался маршал Тьер, принц Ватерлооский (он нанес поражение англичанам на том самом поле, где прежде они одержали победу, хотя славу, как обычно, хотела присвоить Ирландская бригада); годы расшатали здоровье и ослабили беспредельную силу этого исполина, и говорят, что он остался в Париже только потому, что подагра приковала его к постели.

В столице царило полнейшее спокойствие. Театры и кафе были открыты как ни в чем не бывало, и в балах-маскарадах участвовали восторженные толпы: надеясь на сто двадцать четыре форта, легкомысленная публика считала, что бояться нечего.