— Опять, читает, — говорил Фрэнсис. — И так от зари до зари. Природа для него лишена красоты, а жизнь — очарования. Уже три года, как я не видал на его лице улыбки. (При этих словах верного слуги лицо, у Бингли так помрачнело, что страшно было смотреть.) Ничто его не занимает. О, когда бы мог он привязаться к какому-нибудь живому созданию, пусть даже к зверю или птице, — ибо без любви нет жизни.

(Из хижины выходит Тобиас (Голл). Он восклицает:

_ О, как отрадно после семи долгих недель снова почувствовать тепло солнечных лучей! Благодарю тебя, всеблагое небо, за эту радость! — Он сжимает в руках шапку, возводит глаза горе и молится. Неизвестный внимательно к нему приглядывается.

Фрэнсис к Неизвестному: Видно, этому старику не много досталось на земле счастья. А между тем, как он благодарен и за малую эту долю!

Бингли: Пусть он стар, но он всего лишь младенец в пеленках надежды. (Пристально смотрит на Фокера, но тот как ни в чем не бывало продолжает сосать набалдашник своей трости.)

Фрэнсис: Надежда — кормилица жизни.

Бингли: А колыбель ее — могила.

Неизвестный сопроводил эту реплику стоном, похожим на звук умирающего фагота, и устремил на Пенденниса такой пристальный взгляд, что бедный мальчик совсем смешался. Ему казалось, что на него смотрит вся зала, он потупил глаза. Едва он их поднял, как снова встретился взглядом с Бингли. В продолжение всей сцены тот не давал ему покоя, и он испытал великое облегчение, когда сцена кончилась, и Фокер, стуча тростью, крикнул: "Браво, Бингли!"

— Похлопай ему, Пенденнис, ты же знаешь, это каждому приятно, — сказал Фокер; и добрый этот юноша, а также развеселившийся Пенденнис и драгуны в ложе напротив что было сил забили в ладоши.

Хижину Неизвестного и его ботфорты сменила комната в замке Винтерсен; слуги стали торопливо вносить столы и стулья.

— Вон Хикс и мясе Тэктвейт, — шепнул Фокер. — Очень мила, верно, Пенденнис? А вот и… ура! Браво! Вот и Фодерингэй.