Петр Афанасиевич прямо в кузове, а шофер с Леонидом в кабине. Утром нашли их... те, что в кабине, обморозили руки да ноги, а Петр Афанасиевич замерз до смерти. Вот и пришлось мне брать на себя все хлопоты по изданию его рукописи. Я ее почти не тронул, только добавил кое-где знаков препинания. При всем моем уважении к Ивану Боборыкину, я не могу согласиться с его приговором: "Эту книгу народ не примет и не поймет". Примет ли, нет ли - не знаю. Но что поймет - уж в этом я уверен.

С ЧЕГО НАЧАЛОСЬ

Вчера мы ходили с председателем колхоза Звонаревым Петром Ермолаевичем, прозванным в селе Петей Долгим, в новую школу. Такая она большая, столько в ней всяких перегородок - заблудиться можно. Входим в одну комнату - на каждом столе лампочка под цветным колпаком, как гриб торчит. Полы серым матерьялом покрыты, под названием линолим. Идешь по нему - а каблуки шлеп-шлеп, как по воде, только брызг нету. А вдоль стен все книжные шкафы стоят.

- Что ж это за комната такая? - спрашиваю.

- Это читальный зал, - отвечает Петя Долгий.

"Эх, брат родной! Таперика, - думаю, - и помирать здесь буду". Люблю я книжки читать. В одной книжке про одно написано, в другой - про другое. И все-то они разные. Хорошая книжка всегда писана с секретом, как ларец потайной. Чтобы открыть секрет, голову на плечах иметь надо, а не вареную тыкву. Оглядываю это я книжные шкафы и говорю Петру Ермолаевичу:

- Веришь или нет, но моя жена Маруська ни одной книжки не прочла.

- А какое у нее образование? - спрашивает он.

- Да никакого. Ни бум-бум.

- Как же она станет читать, если неграмотная? Она не может, - сказал Петя Долгий.

А я отвечаю:

- Не то беда, что не может, а то, что не вникает. Я многое чего не мог, да вник. И никто меня не учил. А таперика вот и книги читаю, и сочинять умею.

У меня даже стихотворение в районной газете напечатали про Седьмое ноября:

С деревьев листья падают,