- Давай лучше вон того подберем, тощего.

- Дак тот рядовой, а это старшина.

- А хрен с ним! Жрать поменьше надо. Теперь пусть лежит - лошадь ждет.

Так и оставили меня во чистом поле боя. Лежу я, в небо смотрю. Язык не ворочается, а мысли трезвые, и руки владают. Потрогаю промежность - кровью залито. "Эх, - думаю, - отлетела моя граната! Отстрелялся..."

И когда я очнулся в госпитале, первым делом спросил у доктора:

- Как там моя промежность? Прополку не сделали? Не охолостили?

- Бурьян твой, - говорит, - в порядке. Еще постоит.

Ну, значит, жить можно. Вернулся я домой и - опять на свой завод, директором. Поправился я, и дела пошли на лад. Да и как им не идти? Маслозавод - не колхоз. Не я им сдаю, а они мне. И отчитываются они передо мной. Председатели мне молоко везут, а я им обрат, творог. И они же мне спасибо говорят. Ну конечно, за спасибо я творог не давал. Я брал взамен мясом, и хлебом, и медом. Кто что мог... Ну, чего мне было не жить?

И на тебе! Наступил пятидесятый год, стали колхозы объединять. Вызывают меня в райком. Тогда еще первым секретарем был Семен Мотяков. У него не пошалишь.

- Булкин, - говорит, - сдавай завод!

- Как так сдавай? За что? В чем я провинился?

- На повышение пойдешь. В Брехово, председателем объединенного колхоза.

- Дак там Филипп Самоченков.

- Он и колхоз развалил, и сам запил.

Брат родной! Что тут делать? Я прямо сна лишился и ослеп от переживаний. В больницу ходил... Но у Мотякова один ответ:

- Ты самулянт! В колхоз не хочешь итить? Ты что, против линии главного управления? Да я тебя знаешь куда... в монастырь упрячу! В Святоглебский!!

Ну, словом, взяли меня за шкирку, избрали на бюро председателем и повезли в область на утверждение. Мотяков стоит за дверью, а я у секретаря заикаюсь:

- Не потяну я... По причине своего незнания.

- Откуда он взялся такой непонятливый? - спрашивает секретарь.