— Ну как ты, Энн? Наверное, жутко устала? Я в субботу прямо падала с ног, когда вышла из поезда.

— Ох, Присцилла, не просто устала, а извелась от тоски, чувствую себя страшной провинциалкой и такой же беспомощной, как когда мне было десять лет. Пожалуйста, отвези свою бедную раскисшую подругу куда-нибудь, где она сможет опомниться.

— Снаружи нас ждет машина, и мы сейчас поедем прямо в пансион.

— Какое счастье, что ты меня встретила, Присцилла! Если бы не ты, я, наверное, села бы на чемодан и залилась слезами. Как это утешительно — увидеть в толпе чужих людей знакомое лицо!

— А там как будто стоит Джильберт Блайт, да, Энн? Как он вырос за этот год! Когда я учительствовала в Кармоди, он был еще совсем мальчиком. А рядом с ним, конечно, Чарли Слоун. Вот он нисколько не изменился. Он и родился таким же, и так же будет выглядеть в восемьдесят лет. Пошли, Энн. Через двадцать минут мы будем дома.

— Дома! — простонала Энн. — Ты хочешь сказать, что мы будем в каком-нибудь кошмарном пансионе, в ужасной комнатенке с окнами на задний двор?

— Да нет, Энн, пансион вовсе не такой уж кошмарный. А вот наше такси. Залезай, твои чемоданы шофер уложит в багажник. Да, про пансион. Он не так уж плох — завтра утром ты сама это признаешь, когда хорошенько выспишься и повеселеешь. Он помещается в большом старом доме из серого камня на Сент-Джон-стрит, и от него до университета десять минут ходьбы. Когда-то в этом доме жила богатая семья, но Сент-Джон-стрит перестала быть фешенебельным районом, и домам на ней остается только вспоминать о лучших временах. Они такие большие, что хозяевам приходится сдавать меблированные комнаты хотя бы для того, чтобы их заполнить. По крайней мере, наши хозяйки стараются нас уверить, что сдают комнаты исключительно по этой причине. Они прелестные — я имею в виду наших хозяек.