– И я вместе с нашим гостем выпью чаю, – объявил Ланкер.

– Я принес вам чашку, – ответил Педро.

– Сеньор пьет чай с тостами, – твердо сказал Ланкер. – С тостами из французской булки. Бисквитики для меня.

Он сказал «бисквитики», с уменьшительным суффиксом, с такой необыкновенной, соединенной с алчностью, нежностью, с которой говорят только о каких-нибудь особенных продуктах питания.

Повысив голос, который стал чуть ли не пронзительным, и откинув голову назад, Педро тотчас же объявил:

– Булка кончилась.

Мы сели за стол, я сбоку, Ланкер рядом с подносом, во главе стола; со своего места он передал мне чашку и пакетик с бисквитом. Жадность, с которой этот человек поглощал воздушные бисквиты, была необыкновенна; эта невероятная страсть поразила меня и надолго осталась в памяти.

Педро поинтересовался у меня:

– Что вам приготовить на завтрак, сеньор?

– Чай. С тостами, – ответил я.

– Вы уверены, что не захотите черного кофе с черным хлебом? – заботливо осведомился Ланкер.

Я ответил, что предпочитаю чай, но с удовольствием отведаю все, что мне подадут.

Чашка чаю и почти воздушный бисквит, который был моей единственной едой за целый день, не утолили голод. Вздохнув, я покинул столовую. Меня повели внутренними коридорами, все более и более убогими, какими-то закоулками, где пахло старым тряпьем: мы сворачивали в какие-то ответвления, с нависающим потолком, где терпко пахло битумом и где мне пришлось переобуться, а затем подняться по лестнице потемневшего дерева, на площадке которой виднелось маленькое витражное оконце, наискось заколоченное длинной доской, и войти в отведенную мне комнату, расположенную на верхнем этаже. Там, подле ночного столика, на котором стоял стакан воды, меня оставили одного. Ну и ночка выдалась, друзья мои! Она была похожа на увертюру, на мой взгляд слишком вагнеровскую,